Я привык к смерти...#ВОВ #ПАМЯТЬ

Мой прадедушка, Баранов Константин Дмитриевич, застал Великую Отечественную войну одиннадцатилетним мальчиком в маленьком селе Забайкальского края. Четыре долгих года на прииске он ковал победу в тылу. Этот очерк написан по мотивам его воспоминаний. Посвящаю памяти, ребенка войны и ветерана тыла, моего прадедушки Баранова Константина Дмитриевича. 




Я привык к смерти. Иногда мне мерещилось, что я уже мертв. Я привык к этой мысли ровно также, как привыкла моя сестра мыть золото в обжигающе ледяной воде, как привыкли остальные голодать, как привыкли все работать на руднике с восходом солнца.


Мы с Дусей идем на работу. Весна – снег подтаял, я подскребал хвосты из-под бутары в ведра, сестра лотком доводила золото. Ведро, второе, третье. Или уже четвертое? Не знаю. Главное – работать, может, наберем норму. Вчера не удалось – вышло всего ничего золота. Может хоть хлеба получим, грамм двести, я не прошу больше. Я догоняю няню, она оборачивается. Каждый раз, видя ее изнеможденное лицо, я жду, что из глаз ее выступят слезы, но каждый раз при взгляде на меня ее лицо озаряется улыбкой. Я поднимаю голову наверх - прямиком к небу. Мне хочется сказать Дусе, что ее сухие губы, растянутые до ушей, похожи на солнце. Но солнца нет. На нас сверху смотрит только угрюмое серое небо. Не сама ли смерть провожает нас взглядом, протягивает свои костлявые пальцы, ухватываясь за наши изорванные гачи брюк?


Пришли. Работаем. Солнце уже в зените. Чей же облик примет смерть сегодня? Надьки с крайнего дома на нашей улице или той девочки, что я видел вчера? Вспомнив ее, я начинаю работать усерднее, изо всех сил нагребаю в ведро влажный холодный грунт, в котором на весеннем солнце поблескивают хлопья золота. По лицу течет липкий пот, но лицо этой девочки стоит перед моими глазами. По серым щекам ее бегут слезы, она сжимает и разжимает ладонь – просит поесть. Лена? Да, вроде так ее звали. Голубоглазая Лена, чьи ручки были скорее похожи на хрупкие хворостинки, нежели на руки трехлетней девочки.


- Костик?

Апрельский ветер огнем проходится по моему лицу. Я слышу отдаленный зов моей сестры.

- Костик!

- Да, няня?

- Ведро, Костик. Неси, у тебя уже все мимо валится. Шибко много нагреб, брат.

Точно. Норма. Надо набрать норму. С двумя ведрами на перевес я иду к сестре - следующая часть работы на ней.

Я разворачиваюсь, готовясь бежать к бутаре, чтоб нагрести еще хвостов. Сестра.

- Ты опять про Лену? – я замираю. - Она сегодня умерла, девчонки сказали.


Ком подкатывает к горлу. И Лена мертва. Жив ли я сам? Я смотрю на свое отражение в растаявшем под ногами снегу. Неужели ли я, неужели Дуся, неужели все остальные живы? Изнеможденные, сухие и сморщенные, обтянутые пепельной кожей страшные лица… Разве так выглядят лица живых людей?




Я наскребаю ведро, набираю второе. А может третье? Уношу их сестре. Из раздумий меня вытягивает всплеск – Козулиха уронила лоток, вместе с намытым золотом. Я вижу, как в воде медленно опускаются на дно переливающиеся на солнце песчинки. Встряхнув головой Козулиха истерично ссохшимися сложенными в лодочку ладонями шурудит в луже так, будто это поможет. Заветная руда потеряна, а значит набрать норму ей будет сложнее. Няня мотнула головой, мол «иди, давай». Поспешно хватая ржавые ведра, я бегу к бутарке-американке.


Бутарка. Ведро. Дуся. Бутарка. Ведро. Дуся. Козулиха. Козулиха? Она лежит. Бутарка. Ведро…

Ведро сменяется другим, порция грунта с золотом в лотке сестры сменяется другой. Козулиха лежит. Я замираю.


- Няня?, – сестра поднимает на меня впалые глаза, - Козулиха лежит и не поднимается.

Я делаю шаг навстречу окоченевшей.

- Не ходи, Костик!, – Дуся срывается с места, едва не опрокинув лоток. – я сама посмотрю.

Сестра подошла к ней. Я понял. Козулиха умерла. С голоду. Или смерть ее пришла откуда-то иначе? Она замерзла насмерть? Или все-таки с голоду?

- Она мертвая уже, Костя, – я хотел подойти – Костя, не подходи, страшно шибко, не надо!


Неделю мы с Дусей ходили на рудник, пока на нас откуда-то то ли из-за кустов, то ли с небес, взирала смерть. Неделю Козулиха пролежала на том самом месте, где она в последний раз упала и не поднялась. Не знаю кто именно увез ее заледеневший труп в землянку, в которой женщину ждали голодные дети. Нужная, разве что уже осиротевшим детям, ненужные, пожалуй, уже никому ее дочь и сын. Все они последние свои дни провели в этой землянке, ставшей для семьи могильным склепом. Когда их нашли, дети были мертвы, а тело матери было объедено.


Я понял в чью телогрейку в тот день оделась смерть. Утром она забрала Лену, чьи протянутые ручки никто так и не положил хлеба. Днем она забрала Козулиху, которой так и не суждено было выполнить хлебную норму. Затем, смерть пришла и за несчастными сиротами, которые были вынуждены объесть свою мать, пусть это их, к сожалению и не спасло. Она ждет и кого-то сейчас: в холодной избе, около лотка на руднике, по пути домой или на работу, где-то за углом она караулит того, кто так и не успеет донести до дома заветную краюху черствого хлеба за пазухой.


Я привык к смерти. Иногда мне мерещится, что я уже мертв. Но я знаю, что проживу. Я обойду смерть другим переулком. Я привык…


КОММЕНТАРИИ
СОБЫТИЯ
Обратная сторона золотой медали
Сайлент Хилл по-читински.
Своя фотостудия - это необходимость